Джек Керуак с котом, 1965. Источник: anothermag.com
Игорь Кириенков
Писатели

Главные книги Джека Керуака

Калифорнийские бездельники, мощный маг и поток сознания длиной в 600 страниц

Джек Керуак (1922–1969) — один из самых значительных американских писателей второй половины XX века. Путешественник, буддист и тонкий стилист, он повлиял на таких разных авторов, как Хантер С. Томпсон, Уильям Гибсон и Ричард Бротиган. А еще — на внутренний туризм: вслед за ним десятки тысяч американцев объездили Штаты, открывая для себя описанные Керуаком места и психические состояния.

Bookmate Journal с почтением относится к творчеству короля битников и рекомендует семь его книг: общепризнанные шедевры и менее известные произведения.

Вероятно, самый радикальный травелог в истории американской прозы: два приятеля колесят по хайвеям, попадая в переделки одна опаснее другой. Широкий читатель впервые знакомится с Очень Странным Синтаксисом; молодые писатели отныне пытаются сочинять по-керуаковски, развертывая длинные предложения, в которых больше тире, чем запятых.

  • «Единственные люди для меня — это безумцы, те, кто безумен жить, безумен говорить, безумен быть спасенным, алчен до всего одновременно, кто никогда не зевнет, никогда не скажет банальность, кто лишь горит, горит, горит».

Калифорнийские бездельники, забросив за спины рюкзаки, отправляются в горы — за острыми ощущениями и буддистскими откровениями. Из этих клубов марихуаны через несколько десятилетий покажется Томас Пинчон — автор «Радуги тяготения» и «Внутреннего порока».

  • «Сперва-то все храбрые. А потом, глядишь, уже начал сам с собой разговаривать. Это еще ничего, только смотри не начни сам себе отвечать, сынок».

Наиболее спонтанный роман Керуака, написанный, пока он жил в квартире Уильяма Берроуза в Мехико: заглавный герой — мощный маг, который борется ни много ни мало с мировым Змием. Скептики скажут, что это все опиаты; филологи — что тонкая игра с фольклорными мотивами.

  •  «Я отказался от церкви, чтоб облегчить себе ужасы».

Редкий для Керуака случай — роман о подростках. В основе — отроческие годы самого писателя и его отношения с первой возлюбленной; по сути — парафраз «Страданий юного Вертера» (на наше читательское счастье, без трагической развязки).

  • «Единственной любовью может быть лишь первая, единственной смертью — последняя, единственной жизнью — та, что внутри, а единственное слово… навсегда застряло в горле».

Лиричный роман о том, каково это — быть знаменитым писателем, чьи пассажи цитируют в модных нью-йоркских салонах, и все равно чувствовать себя несчастным. Важная часть книги — поэма «Море» — тоже вошла в это издание.

  • «Хватит растрачивать себя, пора спокойно взирать на мир и даже наслаждаться им, сначала в лесу, как сейчас, потом спокойно идти говорить с людьми, не бухать, не торчать, не бузить, не якшаться с битниками, пьяницами, торчками и так далее, не вопрошать себя: „О, за что Господь терзает меня“».

Как писатель рос в Массачусетсе, учился в Колумбийском университете, воевал на Второй мировой — и, конечно, пробовал писать. Последняя книга Керуака, опубликованная при его жизни.

  • «Никто нынче не ходит без печали, опустив голову, насвистывая; все смотрят на остальных на тротуа­ре, мучаясь совестью и, того хуже, с любопытством и липовой озабоченностью, в некоторых случаях — с „хиповым“ вниманием, основанным на „Не упусти чего“, а вот в те дни даже фильмы бывали, где Уоллес Бири дождливым утром переворачивается в постели и говорит: „Ай ты ж, усну-ка я снова, все равно сегодня ничего не упущу“. И ничего не упускал».

Поток сознания длиной в шестьсот страниц. «Видения Коди» — вещь еще более экспериментальная, чем «В дороге»: писатель, помимо прочего, перерабатывает магнитофонные записи разговоров со своим приятелем Нилом-Коди, пытаясь имитировать непринужденную, свободно льющуюся речь — с довольно впечатляющими результатами.

  • «Не просто горизонтального отчета о путешествиях по дороге мне хотелось, а вертикального, метафизического этюда о характере Коди и его отношениях с „Америкой“ вообще. Это чувство может скоро устареть, потому что Америка вступает в свой период Высокой Цивилизации и никто уже не станет сентиментальничать или поэтизировать поезда и росу на заборах на заре в Мизури».