Сэмюэль Джонсон — вероятно, единственный филолог, который стал мемом
Полина Бояркина
Книги

Три великих русских романа, о которых вы не знали

Развратные масоны, заговор зарубежных спецслужб и единственный шедевр Горького

Кого сейчас удивишь цитатой из «Евгения Онегина», «Защиты Лужина» или даже «Нормы»? А вы про Нарежного слышали? А про книгу, вдохновившую Достоевского на «Бесов», знаете? Рассказываем про неочевидную классику, которую трудно читать и невозможно забыть.

Один из первых русских романов, запрещенных за безнравственность

Нарежный считается родоначальником реализма и прямым предшественником Гоголя — так, например, сюжет «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» Николай Васильевич позаимствовал именно у него. Первые три части «Российского Жилблаза» были изданы в 1814 году, но вскоре власти заморозили публикацию за непристойность: на деле администрации Александра I не понравилось карикатурное изображение масонства. Целиком текст вышел только в 1938 году.

Писатель опирался на плутовской роман французского сатирика Алена Рене Лесажа «История Жиль Бласа из Сантильяны». Отечественный ремейк так же построен как цепь эпизодов из жизни героя, который одновременно является и автором этой поучительной истории. В огромной книге Нарежного есть сбежавшие жены, похищенные и найденные дети, разбойники и самозванцы, невежественные промышленники, злоупотребляющие властью помещики, антисемиты, развратные масоны, жадные представители духовенства, чиновники-взяточники и прочая «сволочь знатных дураков» — словом, максимально широкая панорама русской жизни.

  • «Утешно ли смотреть на шутов и скоморохов — занимающих важнейшие в государстве должности, на мальчишек, учившихся только волочиться за нимфами, на талии и Терпсихоры — командующих армиями и оные погубляющих, не правда ли, что лучше не видеть всех сих нелепостей, нежели видя вздыхать об участи бедной части народа».

Автор «Левши» против оппозиции

В 1870-е годы тоже было принято ругать бунтующую молодежь. Писатели изображали участников подпольных кружков как нигилистов, отрицающих нравственные устои и оторванных от народа; по сути — агентов западных разведок, которые хотят развалить вековечную Россию. Сейчас про это сняли бы сериал или разоблачительное видео, а в то литературоцентричное время политическую борьбу вели так — многостраничными томами.

Вот и Лесков в своем романе «На ножах» показал, что молодые радикалы — на самом деле, мошенники, убийцы, авантюристы и дураки. Горький назвал этот текст книгой «злого отчаяния». Но как бы то ни было, без лесковского пасквиля не было бы «Бесов» — романа, который начинается как памфлет, а заканчивается как высокая трагедия о мире, потерявшем гармонию.

  • «Простите меня, но, мне кажется, нет нужды более доказывать, что значение женщины в так называемый «наш век» едва ли возвеличено тем, что ей, разжалованной царице, позволили быть работницей! Есть женщины, которые уже теперь недоверчиво относятся к такой эмансипации».

Незаконченный эпос про революцию, чуть не получивший Нобелевку

Основоположник соцреализма трудился над своим последним романом 12 лет и так и не успел его завершить. Горький написал хронику Серебряного века с ее интеллектуальными спорами и безрассудными кутежами и попытался разобраться, как эта эпоха предопределила события 1917 года и все, что за ними последовало.

Эта книга рассказывает об осторожном, насмешливом, вечно сомневающемся и совершенно пустом человеке, который всегда умеет выглядеть хорошо; своего рода учебник безупречного — и безупречно противного — поведения. Горький не дописал роман, потому что никак не мог придумать своему герою красивую смерть. Нобелевский комитет не стал ждать, пока писателя озарит, и, несмотря на то что его постоянно выдвигали на премию, год за годом вручал награду другим прозаикам. Сам автор был убежден: «Про меня будут говорить — он написал множество плохих книг и одну хорошую» — имея в виду как раз сагу о Самгине.

  • «Мир делится на людей умнее меня — этих я не люблю — и на людей глупее меня — этих презираю. Но есть еще категория людей, которых я боюсь. Это — хорошие русские люди, те, которые веруют, что логикой слов можно влиять на логику истории».