Автор романа — француз американского происхождения Джонатан Литтелл
Игорь Кириенков
Книги

Почему «Благоволительницы» — шедевр

Разбираем книгу про нациста, который участвовал в Сталинградской битве, инспектировал концлагеря и укусил Гитлера за нос

Исторический роман Джонатана Литтелла о похождениях вымышленного оберштурмбаннфюрера СС Максимилиана Ауэ впервые вышел на русском в 2011 году. С тех пор в любви к этой книге признались писатели Владимир Сорокин и Захар Прилепин, куратор Анна Наринская и кандидатка в депутаты Мосгордумы Юлия Галямина, которая  прочитала ее, сидя в спецприемнике.

Пару недель назад издательство Ad Marginem выпустило расширенную версию «Благоволительниц». Мы обсудили с его директором Михаилом Котоминым, чем эта редакция перевода отличается от старой, откуда автор так хорошо знает Россию и почему роман Литтелла — вероятно, последнее великое произведение о Второй мировой войне. Реплики Михаила взяты в кавычки; цитаты из романа — набраны большим коричневым шрифтом.

Кто такой Джонатан Литтелл

Выпускник Йельского университета. Был знаком с Уильямом Берроузом и переводил трансгрессивных французских писателей — Сада, Бланшо, Жене. В студенческие годы выпустил (по-английски) научно-фантастический роман Bad Voltage, в котором позднее разочаровался. С 1994-го по 2001-й ездил по миру с благотворительной организацией Action Against Hunger: так Литтелл побывал во многих горячих точках — от Конго до Чечни. Следующие пять лет он — уже на французском — сочинял «Благоволительниц», которые вышли в 2006 году. После колоссального успеха романа написал документальные книги, посвященные устройству российских спецслужб и Рамзану Кадырову, а также эссе об английском художнике Фрэнсисе Бэконе. Освещал гражданскую войну в Сирии: в 2013-м его дневник был опубликован под названием «Хомские тетради». В 2016 году на Каннском кинофестивале показали документальный фильм Литтелла «Неправильные элементы» —историю угандийских подростков, которые против своей воли воевали в повстанческой армии религиозного харизматика Джозефа Кони. 

Писатель в Чечне, 2009 год

© Thomas Dworzak / Magnum Photos

Писатель в Чечне, 2009 год © Thomas Dworzak / Magnum Photos

«Джонатан рос в левой семье: второе имя писателя — Октобер. Согласно легенде, его отец Роберт Литтелл, который писал шпионские романы и симпатизировал социалистам, хотел перевезти семью в Советский Союз, но решил остановиться на полпути — во Франции. Мы познакомились с Литтеллом, когда роман уже переводили на русский, и первым делом пошли в общественную баню. Ему страшно понравилось, и он требовал еще. В итоге Литтелл побывал в Москве в трех банях. Потом наши отношения усложнились: хотя он прекрасно говорит по-русски, теперь общение строится только через агента. Думаю, после Сирии с ним что-то произошло. Он ехал туда автором главных газет мира — Le Monde и El País, — но в результате его репортажи дают чисто ориенталистское представление о ситуации в регионе: в отличие от Конрада, который сто лет назад в “Сердце тьмы” все правильно понял, Литтелл не смог ничего предсказать даже на ближайшие 10 лет. Он всюду искал репрессии и в “Хомских тетрадях” с восторгом описывал людей, которые приехали из разных стран воевать за свободу, — сейчас мы понимаем, что это были будущие игиловцы (Террористическая организация, которая запрещена на территории РФ — Прим. ред.). Конечно, по-хорошему, Литтелл должен был бы съездить в ДНР: вот где настоящая жесть. Но вообще, весь этот его журналистско-художественный анализ гораздо слабее, чем литературная мышца “Благоволительниц”». 

О чем роман

«Благоволительницы» — мемуары, которые пишет живущий под чужим именем фабрикант Максимилиан Ауэ. Преуспевающий торговец кружевом, во время войны он служил в СС и участвовал в окончательном решении еврейского вопроса на восточном направлении: наблюдал за расстрелами в Бабьем Яру, был ранен под Сталинградом, курировал концентрационные лагеря в Польше и Венгрии. Ауэ и не думает раскаиваться: основной пафос его монолога сводится к тому, что он совсем не злодей — скорее, рядовой исполнитель, еще одна жертва века-волкодава, который вынужден был принимать небезупречные этические решения в экстремальных обстоятельствах. 

«В первый раз я услышал про “Благоволительниц” на Франкфуртской книжной ярмарке: очень уж громко стартовало немецкое издание. Это сложный, неподъемный текст — 55 авторских листов, почти как “Война и мир”, — и почему-то казалось, что его уже кто-то купил. Года через три, когда сошли все эти премиальные волны, мы решили обратиться к агенту Литтелла Эндрю Нюрнбергу. Это довольно загадочный человек: он представлял отца Джонатана, а в перестройку был литагентом воспоминаний Горбачева — такие контракты просто так не получают. Литтелл, к слову, тоже играет в шпиона, пришедшего с холода: только не очень понятно, на кого он шпионит. В общем, Нюрнберг сказал, что роман не купили и очень поддержал нашу идею перевести его на русский».

Что про «Благоволительниц» писали на Западе 

Роман покорил европейских читателей и разозлил американцев. Первые назвали «Благоволительниц» великой книгой, сравнили ее — по масштабу и амбициям — с толстовской эпопеей и отметили глубокое проникновение автора в психологию обывателя, который (действительно, отчасти случайно) становится убийцей. Книга стала одним из главных хитов европейского рынка: во Франции было продано более 700 000 копий. «Благоволительницы» принесли Литтеллу сразу две крупнейшие французские литературные награды — Гонкуровскую премию и Большую премию Французской академии. В США роман приняли куда сдержаннее: тон задала обозревательница The New York Times Мичико Какутани, которую оттолкнул натурализм книги. В результате из напечатанных издательством HarperCollins 150 000 экземпляров «Благоволительниц» в Америке разошлись всего 17 000.

Оригинальная обложка романа

Оригинальная обложка романа

«“Благоволительницы” — очень европейская история; неудивительно, что в Америке были такие низкие продажи. Что такое Вторая мировая для них? Перл-Харбор, Тихоокеанский театр военных действий, потом сразу Спилберг. У Литтелла ничего этого нет. Если европейцы читали дневники Юнгера и знают, кто такой Курцио Малапарте, то для американцев это все зона массовой культуры, с которой можно производить разные манипуляции: “Бесславные ублюдки” там, “Человек в высоком замке”, “300 спартанцев” — ну, условно. Такое невозможно себе представить в Германии, Франции, России или Израиле, где еще живо первое поколение ветеранов: какие 300 спартанцев там, где было 40 миллионов трупов?

Но интересно, что в это же самое время в Америке стал хитом роман Ханса Фаллады “Один в Берлине”. Это такой крепкий ГДР-вский канон, немного комикс и полная апсихология: если нацист, то обязательно булочник с толстыми пальцами. Выпустившеее эту книгу издательство Melville House воспользовалось чужим хайпом и ожиданием толстого романа о Второй мировой: так место ведущего многоуровневую игру Литтелла занял куда более прямолинейный Фаллада.

Ну и потом: “Благоволительницы” — это слишком сложно для среднего читателя. Америка — страна демократическая: если ты хочешь, чтобы тебя все услышали, не надо расставлять пальцы веером. У них даже Франзен поначалу был воспринят как элитистский писатель, а тут какой-то навороченный роман о европейской разборке. Где высадка десанта в конце? Если бы была — пусть даже на 1000-й странице, — роман выстрелил бы и в такой сборке».

Как роман и самого писателя приняли в России

Сергей Зенкин одним из первых назвал Литтелла русским писателем; его статья вошла в оба издания книги. Владимир Сорокин выделил «Благоволительниц» среди современных текстов, которые пытаются оживить романную форму. Захар Прилепин выразился еще радикальнее: по его мнению, эта вещь «сделана на века». Лев Данилкин сравнил литтеловскую прозу с фильмом Вернера Херцога «Агирре, гнев божий» и прочитал «Благоволительниц» как неожиданно смешной роман об упрямстве. Анна Наринская обратила внимание на этическую сторону книги, отметив, что автор пытается пошатнуть читательскую «самодовольную уверенность в том, что мы бы уж точно никогда, ни при каких обстоятельствах не стояли бы “с ружьем у расстрельного рва”» — и добивается успеха. Стоит отметить и два скептических отзыва. Григорий Дашевский увидел романе всего лишь аттракцион: «Сознание литтелловского героя работает как машина для просмотра серии шокирующих картин, но для приобретения опыта, пусть болезненного, эта машина не приспособлена». Андрей Левкин тоже сосредоточился на зрелищном аспекте романа — «стене психофизики», которая 800 страниц неумолимо движется на читателя. Сам писатель несколько раз приезжал в Россию в 2010-х и дал интервью тому же Данилкину, Антону Долину и Евгении Альбац.

Джонатан Литтелл и Александр Иванов — основатель и главный редактор Ad Marginem

Джонатан Литтелл и Александр Иванов — основатель и главный редактор Ad Marginem

«Это все уже каноническая история: однажды Литтелла очень впечатлила фотография повешенной Зои Космодемьянской и вообще жестокость советского военного канона — снятые с красноармейцев скальпы и кишки на снегу из “Горячего снега” Юрия Бондарева. Представитель французской культуры (с ее любовью к девиациями и физиологичности), он обнаружил то же самое здесь, в этих официозных текстах. Потом Литтелл много ездил по территории бывшего СССР как сотрудник “Врачей без границ”, месяц сидел в чеченском зиндане с маленьким томиком “Дон Кихота”, а в конце 1990-х – начале 2000-х жил в Москве на Чистопрудном бульваре и танцевал в клубе “ОГИ”. У него тут до сих пор остались друзья, которые помнят Джонатана по тем временам.

Есть что-то неслучайное в том, что роман инспирирован местной атмосферой и значительная его часть написана в Москве. “Благоволительницы” — подарок отечественной литературной традиции, попытка увидеть ее со стороны; то, как могла бы выглядеть сегодня русская проза. Это вообще любимая телега в нашем издательстве: русский роман — международное изобретение, которое не имеет национальных корней. Их сочиняют Памук, тот же Франзен — ну и Литтелл, написавший книгу, которая стала фактом нашей литературной истории. Вот ее и пытаются экранизировать русские режиссеры. “Рай” Андрея Кончаловского — по сути, вольная адаптация романа. Еще можно вспомнить, как Никита Михалков опускает Сталина лицом в торт в продолжении “Утомленных солнцем” — это же почти Ауэ, который ближе к финалу кусает Гитлера за нос; такое же галлюцинаторное кино. Похоже, вся семья Михалковых прочитала “Благоволительниц”».

Та самая сцена из «Утомленных солнцем»

Та самая сцена из «Утомленных солнцем»

Кто такие благоволительницы

Это богини мщения Эринии. В трилогии Эсхила «Орестея» они преследовали заглавного героя за убийство матери Клитемнестры и ее любовника Эгисфа. Описанная древнегреческим драматургом ситуация составляет один из побочных сюжетов «Благоволительниц»: собственно, античным (и потому трагическим) героем чувствует себя и сам Ауэ — человек широкой эрудиции, который превосходно знает классику.

  • «Я вдруг ощутил всю тяжесть прошлого, боль жизни и неумолимой памяти. Я остался один на один с умирающим гиппопотамом, страусами и трупами, один на один со временем, печалью, горькими воспоминаниями, жестокостью своего существования и грядущей смерти. Мой след взяли Благоволительницы».

Почему части романа так называются

Устройство книги вдохновлено сюитами Жана-Филиппа Рамо и Баха: каждая часть — «Токката», «Сарабанда», «Менуэт» и т.д. — отсылает к конкретному элементу этой музыкальной формы. Литтелл не ограничивается прозрачными аллюзиями и по ходу роману старается варьировать ритм и темп повествования в соответствии с названием частей — практически как Джойс, жонглировавший в «Улиссе» целыми стилями.

  • «Голубые склоны венчали нежно-желтые и алебастровые гребни; на их фоне возвышался белый Эльбрус, похожий на огромную перевернутую чашу молока; над Осетией возвышался Казбек. Это было прекрасно, как музыка Баха».

Что повлияло на роман Литтелла

Автор совместил мощь реалистического романа с бесстрастным анализом модернистских текстов: можно сказать, Литтелл наложил оптику Жоржа Батая на материал Виктора Некрасова. При этом поразительно уместны и другие, относящиеся уже к XIX веку, цитаты из русской классики: особое место тут занимает роман «Герой нашего времени» — Ауэ то и дело вспоминает Лермонтова. Тут стоит заметить, что предки Литтелла носили фамилию Лидские и жили в Российской империи; он и сам проделал огромную исследовательскую работу, познакомившись не только с русскоязычными военно-историческими источниками, но и с прозой и поэзией.

Михаил Лермонтов — один из кумиров Ауэ

Михаил Лермонтов — один из кумиров Ауэ

«В этом романе есть любопытные гибридные вещи: типично французское внимание к перверсиям, садистское любование жуткими деталями накладывается на созданный в брежневские годы — и довольно консервативный — советский дискурс о Великой Отечественной войне. При этом “Благоволительницы” — очень современный текст, который мог быть написан только в нулевые, уже после того, что случилось с искусством, кино и гуманитарной мыслью в конце прошлого столетия. Литтелл определенно учитывал появление быстрых медиа: пробравшись через зубодробительный пролог, читатель непременно попадает в объятия текста. И в этом нет никакого насилия или усилия — в отличие от чтения большинства произведений XIX века.

Мне кажется, после Литтелла таких романов — сочетающих высокую литературную традицию, документалистику, глубокое высказывание о войне — больше не было и, вероятно, не будет. Сейчас роман либо превратился в нарратологический аттракцион, напоминающий сериалы (например, «Щегол»), либо играет с расщеплением этой традиционной формы. Скажем, Оливия Лэнг в своей новой книге Crudo фантазирует о том, как бы в наше время жилось реально существовавшей писательнице Кэти Акер. Такое немного реалити-шоу».

Должны ли мы сопереживать главному герою 

Хотя Ауэ и утверждает, что ему нечего стыдиться, на протяжении романа он все же пытается нас завоевать — своими манерами, наблюдательностью, интеллектом. При этом, как верно сформулировал Данилкин, главный герой — «надежный свидетель, когда дело касается посторонних, и абсолютно ненадежный, когда речь идет о нем самом»: чем внимательнее мы читаем, тем острее осознаем, с каким монстром на самом деле имеем дело. Наверное, безопаснее всего воспринимать Ауэ как своего рода Вергилия — гида, который может показать что-то захватывающе отвратительное и которому совсем необязательно оставлять чаевые после экскурсии.

«Один из главных приемов Литтелла — в том, что, проживая с героем этот массив текста, ты волей-неволей вступаешь с ним в отношения в духе стокгольмского синдрома. Ауэ — хозяин дискурса; ты читаешь созданный им нарратив. Это отчасти приключение в духе Сорокина: представьте себе князя Андрея, который в свободное от повествования время режет крестьян. Вообще, одна из пружин действия — колебания внутри этого динамического персонажа, не поддающегося простому морализаторству: с одной стороны, он интеллектуал, с другой, абсолютное чудовище, ощупывающее границы разума и все смелее отвечающее на вопрос “можно ли думать и совершать такое?”».

Зачем в книге сколько отталкивающих сцен

«Благоволительницы» — довольно неприятная книга: уже на первой странице описаны последствия (воображаемого) самоубийства со всеми его склизкими подробностями; по ходу рассказа количество жертв будет только возрастать. Литтелл — в духе европейской традиции — не щадит читателя, но едва ли здесь уместно говорить об эстетизации насилия и некромании. Писатель, спору нет, заворожен гекатомбами, которые воюющие стороны принесли во время Второй мировой, но это (возможно, с клинической точки зрения не вполне здоровое) чувство в конечном счете приводит к созданию своей вариации на тему «Апофеоза войны» — произведения, безусловно, пацифистского.

  • «Охранник СС становится садистом не потому, что считает заключенного недочеловеком, наоборот, его ярость растет и превращается в садизм, когда он замечает, что заключенный далеко не скотина, как учила пропаганда, а именно человек и, по сути, ничем от него не отличающийся».

В чем разница между новым и старым изданием романа

Удивительным образом в первой версии перевода не хватало нескольких страниц: недостачу обнаружили уже после того, как книга стала местным хитом. Были исправлены некоторые неточности, связанные с переводом военных терминов; устранены опечатки и закрыты кавычки. Ну и, возможно, самое главное для тех, кто любит брать с собой в дорогу толстые фолианты: 700-страничный роман впервые вышел в мягкой обложке.

«Мы переводили книгу года полтора. Сначала появилась Ирина Мельникова, которая мечтала сделать это в одиночку, но она была еще неопытной переводчицей, и мы обратились к Марии Николаевне Томашевской, готовившей фрагмент для публикации в “Иностранной литературе”. Собственно, это она сделала из Литтелла русского писателя — не только на уровне гипертекста и цитат, но и на уровне устройства фраз и диалогов — и создала тот канонический текст, который постоянно выдвигался на русские литературные премии. 

А когда мы захотели продлить контракт, Литтелл сказал, что в переводе есть пропуски: он хотел, чтобы мы признались в наличии злого умысла и цензуры. Джонатан приставил к нам своего редактора-ревизора — это некий русскоговорящий эстонец из Исландии, который год сверял французский оригинал и русский перевод. Он отметил титанический труд Томашевской, но в итоге обнаружил в тексте около 600 ошибок — от вылетевших слов и кавычек до целых абзацев.

Когда мы спросили Марию Николаевну, что, собственно, случилось, она даже не поняла вопроса. Томашевская просто действовала в логике советской редакторской школы, и какие-то вещи показались ей чрезмерными и противоречащими ее пониманию концепции этого романа: эпического, заигрывающего с формами Толстого, Достоевского и Гроссмана. Я думаю, их легко восстановить в уме: это самые шокирующие (и самые затянутые) сцены. Какутани в The New York Times обвиняла автора в том, что он не знает меры: после изнасилования сестры Ауэ три раза садится на сучок — и так понятно все, это уже too much. В общем, Томашевская сокращала искусственно удлиненные эпизоды. Еще пропал абзац с описанием выпавших кишок в сталинградской сцене — явная цитата из Бондарева: тут тоже никакого злого умысла — просто было сложно справиться с этой большой фразой. Короче говоря, новая редактура текста шла уже не по целине; это было всего лишь уточнение уже проведенной огромной работы. У нас также был консультант по военно-историческим терминам, и часть его замечаний была учтена в других переводах: Джонатан очень педантичный автор и пытается контролировать все свои контексты.

В этот раз мы решили выпустить роман в мягкой обложке: первое издание требовало пюпитра, с ним не поедешь на МЦК. Довольно смешно читать обсуждения в инстаграме: люди боятся, что они чего-то не добрали в первой версии, и пытаются высчитать эту недостачу. Чтение “Благоволительниц” — все равно большое событие, которое стоит пережить, и несколько отсутствующих абзацев не разбавят этот чистый героин».

Насколько достоверны «Благоволительницы»

Очень близки к идеалу. Писатель неспроста 18 месяцев ездил по местам, где разворачиваются события романа, и прочел по меньшей мере 200 книг, посвященных Восточному фронту, Холокосту и Нюрнбергскому процессу. Британский историк Энтони Бивор, специализирующийся на Второй мировой и написавший отдельную книгу о Сталинграде, включил роман Литтелла в топ-5 лучших беллетристических произведений о войне.

  • «Я – настоящая фабрика воспоминаний».

Почему этот роман останется в истории

Литтелл нашел адекватную художественную форму, чтобы передать «банальность зла», сформулировал — не на языке рапортов и отчетов, а при помощи живых героев и убедительных декораций, — в чем заключалась  тривиальность и, одновременно, беспрецедентность нацистских преступлений. «Благоволительницы» оказались и репликой в диалоге с «Жизнью и судьбой» Василия Гроссмана, и «глубоко эшелонированным постмодернистским романом», и сеансом психоанализа целой нации. А еще — зловещим напоминанием о том, что всегда остаются неотмщенные преступления и нераскаявшиеся преступники. Порой — с невероятными навыками социальной мимикрии и богатым литературным слогом.

«Литтелл открыл Западу русскую версию войны со всякой физиологической жестью, которая до этого присутствовала только в маргинальных дневниках. И заодно — с большим уважением — напомнил про незаслуженно отброшенный советский военный канон. Да, “В окопах Сталинграда” или “Горячий снег” Бондарева — это соцреализм, а не какие-то остроактуальные литературные практики, но там есть интересные апгрейды классических русских конфликтов — например, между лейтенантом с его представлениями о чести и рукастым мужичком-выпивохой, таким гадким Платоном Каратаевым, который может что-то стибрить и кого-то изнасиловать, но который умеет воевать. 

“Благоволительницы” подводят итог военной истории как таковой; это роман XXI века о событиях XX, объясняющий, что война — это большое событие, которое невозможно описать в категориях “новое” — “старое” и “плохое” — “хорошее”. И в мировой галерее литературных персонажей непременно останется образ Ауэ — герой, которые углубляет наше представление об устройстве психики. Литтелл, помимо прочего, написал глубокое исследование антропологических последствий войны, показал, как в ней рождается новый тип человека».

Другие книги о Холокосте, Великой Отечественной, а также русско-турецкой, чеченской и других войнах читайте на этой полке.